Среда, 27 Февраль 2013 16:20

Православие есть религия Личности, религия Любви и Свободы

Валентина Ильинична вместе с митрополитом Киринским АфанасиемВалентина Ильинична вместе с митрополитом Киринским Афанасием
Интервью с профессором, доктором филологических наук, главным научным сотрудником Института языкознания РАН, автором ряда исследований по имяславию и творчеству А.Ф. Лосева, а также прихожанкой нашего Храма Валентиной Ильиничной Постоваловой.

 

 

Валентина Ильинична, расскажите, пожалуйста, немного о себе (и своей семье), кто Вы по профессии и чем Вы занимаетесь?

По своей профессии я – научный работник. Работаю в научно-исследовательском Институте языкознания Российской академии наук, в отделе теоретического и прикладного языкознания. Сфера моих научных интересов - философия языка, герменевтический анализ лингвофилософских и религиозных текстов, изучение взаимосвязи языка и религии на основе православно-христианского вероучения и святоотеческого Предания. Этот круг вопросов входит в предмет изучения новой дисциплины – теолингвистики, формирующейся в наши дни на стыке теологии (богословия), религиозной антропологии и лингвистики.

К теме взаимосвязи языка и религии меня подвело изучение жизни и творчества Алексея Федоровича Лосева – выдающегося православного мыслителя, философа и ученого-энциклопедиста. Когда в 1990 г. в издательстве Московского университета уже после кончины Алексея Федоровича стали переиздавать его книгу «Философия имени», вышедшую в 1927 г., меня попросили написать Послесловие к этой книге. Я с легкостью согласилась, не представляя себе всех трудностей как чисто научных, так и духовных, которые ожидали меня на этом пути. И, тем более, не осознавая всех последствий от принятия такого согласия для моей будущей профессиональной и внутренней жизни. «Философия имени» А.Ф. Лосева стала для меня настоящим путеводителем и лествицей для вхождения в новую для меня тогда реальность – мир православной духовности, святоотеческого богословия и религиозно-философской мысли.

Хотя я была знакома с Алексеем Федоровичем Лосевым последние девять лет его жизни, я ничего не знала о раннем периоде его творчества, когда создавалась его «Философия имени». Об этом никогда не говорили. Не знали, что Алексей Федорович был монахом, принявшим в постриге имя Андроника. И что по благословению он избрал подвиг ученого монашества в миру – нелегкий путь соединения монашеской кельи и ученого кабинета. Это открылось уже позже. Даже то, что Лосев был верующим и был православным, держалось в строгой тайне в то дикое время – время активного позитивизма, религиозного равнодушия и культурного беспамятства. Для всех А.Ф. Лосев был философом, который издавал в то время свою знаменитую многотомную «Историю античной эстетики», а также работы о творчестве Владимира Сергеевича Соловьева.

Как оказалось, однако, книга «Философия имени», о которой мне необходимо было рассказать, была написана А.Ф. Лосевым по совершенно конкретному религиозному поводу. Она создавалась в связи с осмыслением Афонского спора об Имени Божием, который стал одним из самых значительных событий в церковной и общественной жизни России ХХ века накануне революционных событий 1917 года. Учитывая, что эта страница из жизни Церкви не очень широко известна, хотя сейчас и появилось об этом достаточно много публикаций [1], остановлюсь на сути этого спора подробнее. Иначе мой ответ на заданный Вами вопрос не будет понятным. Поскольку речь в этом споре шла о молитвенной практике православия и основах православного миросозерцания как тайнозрения, то, надеюсь, что рассказ об этом споре будет иметь и более общий интерес.

В Афонском споре об Имени Божием, начавшемся на Святой Горе Афон  в десятые годы ХХ века, трагически столкнулись два разных подхода к пониманию молитвенного опыта и церковной жизни в православии. А именно  – реализм и мистицизм, с одной стороны, и рационализм и номинализм, с другой. Это различие в подходах проявилось и в полярно противоположном истолковании природы Имени Божия. Сторонники реалистического (мистического) истолкования молитвенного опыта – они называли себя «имяславцами» – веровали, что в Имени Божием, молитвенно призываемом, присутствует Сам Бог Своими энергиями. Противники же имяславцев, которых сторонники имяславия называли «имяборцами», утверждали, что Имя Божие, как и всякое другое имя и слово, есть только простой знак. Молитва же в своей основе – психологична и тем самым фактически не выходит за пределы человеческого сознания.

В своем понимании Имени и молитвы имяславцы опирались на традиционную для восточно-православного подвижничества мистико-аскетическую практику умного (мысленного) делания (πρâξις νοερά) в исихазме, или священнобезмолвии (от греч. ‘ησυχία – ‘покой’, ‘безмолвие’). Такая практика включает два тесно связанных момента: «трезвение», или хранение ума от всего, что мешает внутренней («умной») молитве, и непрестанную, обычно Иисусову, молитву. В исихастском опыте традиционно различают три основных образа (ступени) творения Иисусовой молитвы, осуществляемых на разных этапах молитвенного восхождения к Богу: «молитву уст», «молитву ума» и «молитву ума в сердце».

Говоря об Иисусовой молитве, «имяславцы» (сами опытные делатели этой молитвы) имели в виду творение Иисусовой молитвы на высших ступенях умного делания, когда монахи-подвижники достигают видения умного света и соединения с этим сверхсветлым светом. Тогда, по словам преп. Исаака Сирина, «все молитвенное прекращается, наступает же некое созерцание, и не молитвою молится ум» [2]. «Имяборцы» же опытно не были знакомы с такой молитвенной практикой и рассуждали об Иисусовой молитве и Имени Божием с наивно лингвистической точки зрения, с позиции рационалистической философии и здравого смысла. Что же касается духовно-мистической стороны спора, то, как отмечают богословы, психологизм в истолковании Иисусовой молитвы представлялся противникам имяславия «более безопасным, смиренным и благочестивым» [3].

Центральной темой религиозной философии А.Ф. Лосева стало обоснование православного статуса имяславского учения об Имени и молитве с позиций строгого «московско-византийского» православия на основе «православно понимаемого неоплатонизма». Рассматривая имяславие как теоретическое выражение исихастского умного делания и Иисусовой молитвы, Лосев осуществляет такое обоснование, опираясь на богословское учение святителя Григория Паламы о сущности и энергиях в Богопознании. И это выводит рассмотрение проблематики Афонских споров на особый уровень глубины. По паламитскому учению, умный, премирный и немеркнущий свет, созерцаемый исихастами на вершинах своего подвига, как и свет, который видели апостолы на горе Фавор во время Преображения, есть нетварная энергия самой Божественной сущности. Этот свет, по выражению святителя Григория Паламы, и «есть Сам Бог» – непостижимый и недоступный для познания в Своей Сверхсущности, но открытый миру в Своих энергиях [4]. В классической патристике и византийском богословии эти энергии называют Божественными именами. Такое понимание лежит, по Лосеву, и в основе православного имяславия.

Для А.Ф. Лосева, разделявшего идеалы цельного знания как момента цельной жизни школы Всеединства, жизнь и творчество были неотделимы друг от друга. Исихазм в паламитском истолковании представал для Алексея Федоровича не только как богословское учение, служащее догматическим основанием имяславия, но, прежде всего, как мистико-аскетический опыт православного подвижничества, к животворным истокам которого он постоянно стремился приникать и сам. Известно, что самого Лосева в двадцатые годы прошлого века – времени написания его имяславских трудов – высокому искусству исихии учил его духовный отец и наставник, известный делатель умной молитвы афонский старец-имяславец архимандрит Давид (Мухранов), покинувший Афон в числе высланных монахов. Известно также, что Иисусовой молитвы Алексей Федорович не оставлял до конца своих дней.

По рассказам священника Алексея Бабурина [5], Алексей Федорович Лосев, будучи уже профессором Московской консерватории, в те далекие двадцатые годы регентовал в церкви Воздвижения Креста Господня на Воздвиженке, читал, пел на клиросе и звонил в колокола так, что «за душу хватало». С огромной печалью Лосев наблюдал, как в современном церковном богослужении происходит отступление от древних канонов Церкви, сохранившихся только в монашеской службе. «Настоящая служба только в монастыре, –  говорил он. – Теперь эта культура исчезла, ее нигде нет… И какое было величие!» Слушая записи современного церковного пения, Лосев утверждал, что «они рассчитаны на художественный эффект» и что «это не молитва и не Церковь». Сам же Алексей Федорович из церковных распевов особенно любил знаменный и соловецкий и не признавал партесного пения в храме. Он считал, что такое пение «мучительно слушать с точки зрения строгой веры». Ведь подлинно церковное пение есть только «подмостки» для внутренней религиозной жизни, когда умы и сердца молящихся устремляются в горний мир. Чтобы настроиться на глубокую молитву, Лосев ходил в Церковь во имя Ржевской иконы Божией матери, где в те годы пели  соловецкие монахи. Алексей Федорович очень любил монастырские службы в Гефсиманском скиту, а также в Зосимовой и Аносиной пустынях и старался всегда первую неделю Великого поста проводить в монастыре.

Однажды, в память об Алексее Федоровиче Лосеве, мне тоже захотелось провести первую неделю Великого поста в монастыре. Так я попала на Афонское подворье в Москве и, как мне тогда казалось, навсегда. Но потом открылись другие пути церковной жизни.

Валентина Ильинична, расскажите, пожалуйста, как судьба привела Вас в Храм Всех Святых на Кулишках, как Вы познакомились с Владыкой Афанасием?

Валентина Ильинична и Владыка Афанасий (в центре) вместе со служащими храмаВалентина Ильинична и Владыка Афанасий (в центре) вместе со служащими храма

В наш Храм я попала достаточно случайно. А знакомство с Владыкой   Афанасием произошло через храмовое богослужение. Одна моя знакомая, прихожанка Храма Всех Святых на Кулишках, сказала: «Приходи послушать, как наш Владыка Бога славит». Не сразу последовала я ее совету. Но, когда пришла в Храм, то уже не смогла уйти из него. Он стал для меня своим домом.

Тогда, много лет назад, когда я переступила впервые порог Храма Всех святых на Кулишках, шла вечерня. Владыка пел на клиросе. И его молитва огненным столпом возносилась в Небо, в горний Иерусалим, в Вечность, преображая все вокруг. Я попала в мир византийского богослужения. Каждый, кого Господь приведет на такую службу, может понять истину слов о том, что «Церковь есть  земное небо», где пребывает и действует «небесный Бог» [6]. А Бог, как говорит преподобный Серафим Саровский, есть «огнь, согревающий и разжигающий сердца и утробы» [7].

Я долго не могла понять, что за огонь пронизывает церковное пение Владыки. Ведь, как часто утверждается, молитвенное церковное пение созерцательно. Оно есть «умозрение в звуках», а созерцание часто понимается как отрешенность. В церковном же пении Владыки созерцание представало как огонь. Позже я узнала, что византийское искусство (и иконопись, и церковное пение) стремится «передать любовь ко Господу, неопалимо сжигающую святых» [8]. И передать «не как зрелище, но как таинство» [9]. Этот образ Неопалимой купины и огня, не сжигающего, но преображающего, и являет собой византийское церковное пение.

Еще, что меня поразило в том богослужении на вечерней службе, когда я впервые услышала пение Владыки, это то, что при всем  мощном звучании его пения (а так, как Владыка Афанасий «Бога славит», никто другой не может), пение это оставалось по духу своему и по стилю своему глубоко соборным. Голос Владыки не подавлял, но, казалось, лишь просто усиливал голос хора и своим неповторимым мелодическим акцентированием оживлял и изъяснял таинственный смысл звучащих песнопений. Позже я узнала, что византийское унисонное пение и стремится звучать как один голос и словно исходить «из одних уст». Стремится звучать так, как и просят на Божественной литургии: «И даждь нам едиными усты и единым сердцем славити и воспевати пречестное имя Твое – Отца и Сына и Святого Духа».

И еще, что ощутимо переживается на византийском богослужении в Александрийском подворье, так это вселенский характер Православия и православной Церкви. Византийское богослужение по своему духу наднационально. В этом смысле византийское церковное пение, хотя и содержит в своих обертонах некую печать греческого мирочувствия, есть голос Вселенского Православия. Живой образ Вселенского Православия являет нам и сам Владыка Афанасий. Он соединяет в себе в наших глазах все самое высокое из исторических и национальных ликов православной духовности: утонченную богословскую ученость Александрии, монументальную красоту византийского богослужения, монашескую молитвенную глубину и безмолвие Кипра. А также  – светлую пасхальную радость и благодатную любовь русской святости.

Очень важно, чтобы в жизни рядом был человек, который разделяет твои взгляды и всегда готов дать добрый совет. А есть ли в Вашей жизни такой человек? В храме или просто в жизни?

Валентина Ильинична вместе с Владыкой АфанасиемВалентина Ильинична вместе с Владыкой Афанасием
Я разделяю убежденность в том, что по мере вхождения верующего христианина в мир православной Церкви и формирования у него церковного самосознания, «Храм» и «просто жизнь»  для  такого человека станут все более и более сближаться. Потребность иметь рядом людей, «разделяющих его взгляды» и  способных дать ему «добрый совет», все более и более для него будет умаляться.  А все более и более для него будет возрастать роль духовных наставников и, в особенности, роль духовного отца, отношения с которым, по православному вероучению, есть таинство. В плане же отношения к духовным наставникам на первый план начнет выступать не светская образованность и интеллигентность, а духовность, озаренность Духом Святым и молитвенная помощь. Много «добрых советов» для своей жизни христианин может получить также из рассказов о жизни святых и из размышлений близких по духу и образу жизни христиан нашего времени, оставивших нам драгоценное наследие  в виде воспоминаний, писем и дневниковых записей.

Но самое главное, что произойдет с человеком при вхождении его в Православие, это то, что для него все более будет возрастать роль Священного Писания Нового Завета, роль Слова Божия. Человек начнет постепенно оценивать свою жизнь и свои поступки, сверяясь с Евангелием, и других видеть в свете Евангелии. Опыты подобного воззрения запечатлены в письмах к мирянам и монашествующим святителя Игнатия (Брянчанинова), где есть такие строки: «Какая несказанная красота в новом Адаме, Господе нашем Иисусе Христе! Какое во мне безобразие, какое расстройство! Сколько на мне пятен! Таким вижу себя, когда смотрюсь в зеркало Евангелия… Спаси тебя, Господи, за то, что ты меня утешила, дала увидеть Евангелие, напечатанное на душе, а не на бумаге» [10].

И еще хотелось сказать, что, по мере все более глубокого вхождения христианина в мир Православия, для него все большее значение начинает получать сама жизнь Церкви, ее таинства, соборное молитвенное общение, священническое благословение. Мне вспоминаются замечательные слова нашего церковного писателя Сергея Иосифовича Фуделя  о высокой ценности благословения в Церкви, которыми он завершает свои заметки «У стен Церкви». Рассказывая о прощании со своим духовным отцом Серафимом (Битюговым) накануне его кончины и о его словах «Идите с Богом. Всем благословение Божие», Фудель произносит: «И я так бы хотел иметь духовные силы, чтобы передать от него это благословение тем, кто, может быть, никогда не видел святых. Ведь мы… только для того, наверное, еще не лишены совсем разума и сердца, чтобы совершить передачу этого единственного своего сокровища – благословения святых, тех святых, через которых и мы увидели край лазури вечности».

Знание этого сокровища, продолжает С.И. Фудель, не дает осуждать заблуждающихся. Ведь они, наверное, никогда «… в своей жизни не знали людей, которых знали мы, никто не показал им в живом дыхании, что такое святая Церковь, никто не прижимал их голову к своей груди, на которой холодок старенькой епитрахили, никто не говорил им: “Чадо мое родное” – этих огнеобразных слов, от которых тает все неверие и, что еще удивительнее, все грехи. Святое сердце этих людей – это и есть дом Божий… Это и есть Церковь, и мы можем стоять у ее пречистых стен» [11].

Силу таких «огнеобразных» слов хорошо знал и мой любимый учитель Алексей Федорович Лосев, пронесший через всю свою жизнь память о последнем благословении и наставлениях своего духовного отца архимандрита Давида, о чем говорил в одном из своих лагерных писем: «В день моего ареста 16 апр<еля> 1930 г<ода> самый великий подвижник в России сказал мне, благословляя: “Всякое страдание принимай как дар любезного Отца. Кто страдает по вине, тот озлобляется. А кто страдает безвинно, тот радуется! Иди с миром!» [12].

Валентина Ильинична, расскажите, пожалуйста, о православных традициях, принятых в Вашей семье?

Каких-то особенных православных традиций в нашей семье нет. Сама я стараюсь следовать ритму церковной жизни, соблюдая по мере своих сил наставления своего духовного отца. Хотя это, к сожалению, и не всегда получается.

Но это пришло уже позже. Мои детство и значительная часть жизни проходили вне Церкви и вне сознательно принимаемого Православия. Но, как я все более и более это ощущаю сейчас, вся эта жизнь проходила в незримом свете Церкви и ее нравственных принципов, которые безмолвно пронесла с собой через всю свою жизнь и старалась передавать своим детям и внукам моя бабушка Доброницкая Анна Александровна – дочь деревенского священника. И передавала она это не словами, но всей своей жизнью. Среди различных людей, которых мне довелось встречать в жизни, бабушка отличалась особой мудростью, поразительным человеческим достоинством и милосердием. Даже в самые трудные минуты своей жизни она всегда старалась помогать тем, кто был еще беднее, чем она, и кто нуждался в ее помощи и советах. Как стала я понимать позже, это было в бабушке от традиций церковного семейного воспитания. Насколько я помню, бабушка никогда не говорила с нами о вере. И только уже, умирая,  завещала нам: «Верьте в Бога!»

Хотя бабушка не училась в школе ни одного года (во времена ее детства считалось, что в многодетных деревенских семьях учить нужно было только одних мальчиков), она пронесла через всю свою жизнь глубочайшее почтение к знанию. Позже бабушка сама научилась читать и в зрелые годы много читала. И эту свою любовь к знанию она передавала нам как свое драгоценное наследие. «Не хитра наука, если все понять», – говорила она.

У бабушки была глубоко спрятана одна книга, о которой мы не знали в наше безбожное, атеистическое время. После кончины бабушки эта книга попала к нам с сестрой в Москву и сейчас хранится у меня дома. Это - «Новый Завет» издательства Синодальной типографии 1911 года. В этой книге есть надпись, не знаю, чьей рукой сделанная: «На память. Роспись. 23 / ХI » (без года). И далее: «Это книга Доброницкого Николая Николаевича. Коля Я люблю тебя всем Сердцем». Возможно, это была книга, принадлежащая супругу бабушки, дьячку о. Николаю, рано умершему, которого бабушка очень любила. А, возможно, одному из сыновей бабушки с таким именем.

Если к семейным православным традициям относить традиции, принятые в нашем роду, то к ним, в первую очередь, можно отнести, конечно, молитвенное поминовение. Наши родные молились о нас, не зная нас, еще не пришедших в жизнь. И сила этой их молитвы ощущается в том, что нам оказалось легче войти в Церковь и принять православное вероучение, чем многим другим нашим современникам – и более умным, и более достойным. 

Валентина Ильинична, ощущаете ли Вы Божий промысел в своей судьбе?

Ощущаю постоянно и с годами, когда отчетливее вырисовывается для меня мой жизненный путь, ощущаю все сильнее. Внешне действие промысла Божия проявляется в посылаемых встречах и в некоторых судьбоносных событиях, предстающих часто на первый взгляд как катастрофические, но которые на деле оказывались совершающимися во благо. Некоторые такие трагические события трудно бывает принимать. И здесь требуется уже вера. Как утверждает одно речение: «В Бога надо не только верить, но и доверять Ему». И надо иметь силы и мужество сказать, как это сделал в конце жизни св. Иоанн Златоуст: «Слава Богу за все. Аминь». 

Иногда промыслительно посылаются некоторые слова-символы, за которыми не стоят пока  никакие реалии. И лишь со временем такие реалии начинают проясняться. Так, я слышала в детстве, что наша бабушка ходила в какую-то греческую церковь, которую потом снесли. Слово «Церковь» в те мои школьные годы звучало как нечто запредельное и запретное. И вот, спустя десятилетия, имя «Греческая Церковь» обрела для меня облик Александрийского подворья.

Валентина Ильинична, чтобы Вы могли пожелать молодым людям, которые только ищут себя в этой жизни, которые возможно, хотят прийти в Храм, но по разным причинам никак этого не сделают?

Валентина Ильинична (в центре) вместе с прихожанами нашего храмаВалентина Ильинична (в центре) вместе с прихожанами нашего храма
Я считаю приход в Церковь и православную веру самым значительным и важным событием в жизни каждого человека. И хотелось бы пожелать людям (независимо от их возраста), которые «хотят прийти в Храм, но по разным причинам никак этого не сделают», радости вхождения в мир православной духовности, в благодатный мир святой православной Церкви, а также мужества и духовного разума не поддаваться различным препятствиям, поджидающим человека на этом пути. Слово «радость» прозвучало здесь не случайно. «Радость Христова», ожидающая человека в своей полноте за гранью времен, по православной вере, – основной настрой всей православной духовности, где на первое место выдвигается не страх Суда и наказания, но торжество Пасхального воскресения. Этим торжеством Пасхального воскресения пронизано все бытие  православной Церкви. Отсветом Пасхальной радости пронизано бытие и каждого, пребывающего в ней. Как замечательно сказал Сергей Иосифович Фудель: «… наше бытие в Церкви – это не право наше, а всегда чудо и нечаянная радость» [13]. Это дар Бога.

И еще несколько слов. Самое главное, что надо помнить. Православие есть религия Личности, религия Любви и Свободы. И у каждого свой неповторимый путь к Богу и путь к Храму. Как говорит в своих «Духовных беседах» архимандрит Софроний (Сахаров): «Всякое сердце человеческое создано Богом в тайне от других», и «с каждым человеком у Бога особая Беседа» [14]. Надо только не забывать и верить, что Господь стоит у двери каждого сердца и ждет отклика на свой призыв. «Се, стою у двери, и стучу. Если кто услышит голос Мой, и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерятьс ним, и он со Мною», – говорится в «Откровении» Иоанна Богослова (Откр 3. 20). По одному из толкований, в этих словах Господа запечатлен призыв к участию в  Трапезе Господней, некогда совершенной на Тайной Вечери и ныне совершаемой на Божественной Литургии.

Надо только стараться услышать этот призывающий голос Бога – «глас хлада тонка», в котором Господь, как символически изображается в Библии явление Господа пророку Илии на горе Хорив. В «Третьей книге Царств» в русском переводе об этом так говорится: «И вот, было к нему слово Господне, и сказал к нему Господь… выйди и стань на горе пред лицем Господним, и вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь, но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра, и [там Господь]» (3 Царств 19. 9, 11-12).

«Веяние тихого ветра» – это и есть по-церковнославянски тот «глас хлада тонка», где Господь. Иногда, как это было с Моисеем на горе Синай при обретении им Десяти Заповедей, Господь открывается в раскатах грома, сверкании молний и трубном гласе [15].


Список используемой литературы:

[1] Упомяну только обобщающую работу митрополита Илариона (Алфеева): Иларион (Алфеев), епископ. Священная тайна Церкви: Введение в историю и проблематику имяславских споров. В 2-тт. – СПб.: Издательство «Алетейя», 2002.

[2] Исаак Сирии, преп. Слова подвижнические. –  М.: Правило веры, 1993. C. 61.

[3] Флоровский Г. прот. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1991. С. 571.

[4] Григорий Палама, св. Триады в защиту священнобезмолвствующих. –  М.: Канон, 1995. С. 303.

[5] Бабурин А., свящ. Из общения с А.Ф. Лосевым // Лосев А.Ф. Имя: Сочинения и переводы. – СПб.: Алетейя, 1997.

[6] Св. Герман Константипольский. Сказание о Церкви и рассмотрение таинств. – М.: Мартис. 1995. С. 43.

[7] Цитируется по: Ильин В.Н. Преподобный Серафим Саровский. – М.: Христианское издательство. 1999. С.  110.

[8] Фотий Кондоглу. Византийская живопись и ее подлинная ценность // Глас Византии: Византийское церковное пение как неотъемлемая часть православного предания. – М.: Издательский  Дом «Святая Гора». 2006. С. 14, 21.

[9] Фотий Кондоглу. Византийская живопись и ее подлинная ценность.  С. 21.

[10] Игнатий (Брянчанинов), епископ. Письма о подвижнической жизни. – Paris, М., 1995. С. 192, 284.

[11] Фудель С.И. Собрание сочинений. В 3 т. Т. 1. – М.: Русский путь, 2001. С. 220.

[12] Лосев А.Ф. «Я сослан в ХХ век…» – М.: Время, 2002. С. 155.

[13] Фудель С.И. Собрание сочинений. Т. 1. – М.: Русский путь, 2001. С. 111.

[14] Софроний (Сахаров), архимандрит. Духовные беседы. – СПб.: Сатисъ, 1997. С. 10.

[15] В книге «Исход» говорится: «И вывел Моисей народ из стана в сретение Богу, и стали у подножия горы. Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи… и звук трубный становился сильнее и сильнее. Моисей говорил, и Бог отвечал ему голосом. И сошел Господь на гору Синай, на вершину горы, и призвал Господь Моисея на вершину горы, и взошел Моисей» (Исх 19. 17-20). «И ужасошася вси людие зело»  при звуках  этого трубного гласа.  

Над материалом работали
В.И. Постовалова и творческий коллектив сайта храма.
Фотографии из архива храма. 

Православный церковный календарь: